Полтора года назад осенью я познакомилась с санаторным городком в Италии Абано Терме – Монтегротто – Батталья. Как бы три района одного города. В 50 км. западнее Венеции. До того я воспринимала Италию как огромный музей с отделами-городами. Потому как ездили мы с Серёжей по определённым маршрутам, во всемирно известные города, где знали что и как смотреть, удивлялись их (городов) умению не протянуть ноги за две тысячи и более лет. Умом то, конечно, понимаешь, что есть Италия и современная, живая.
И вот я здесь в Абано во второй раз. Теперь – весной. Вынуждает приезжать в такие малоинтересные, но полезные места необходимость поддержать здоровье. В мае почти сплошь седые головы...возраст. ( читать и смотреть )

Весна...маки...светина фотография в ЖЖ. И я вспомнила, как в давние семидесятые в Таджикистане возвращалась я с коллегой из командировки домой в Душанбе. Мы были с ней в Пенджикенте, где археологами раскопан город, который они называют «пенджикентскими Помпеями». Задерживаться не хотелось, а дело к вечеру. Добраться домой можно было двумя путями: до Самарканда на автобусе и оттуда самолётом, если будут рейсы и билеты, и наиболее приемлемый путь – на попутке через Анзобский перевал (3,5 км. над уровнем моря). Проголосовали, остановился цементовоз с трёхместной кабиной. За рулём - упитанный азиатский дядечка с круглым и невыразительным лицом, не типичным для таджикского мужчины. Едем по вполне приличной дороге, с горы на гору. А по бокам, особенно в долинах, красота невозможная, которая уже через короткое время станет сухой и колкой: а пока - яркая зелень, высокие травы. И вот – пересекаем мы долинку, заросшую высокими конусообразными стеблями с яркими цветами. Ахаем, а моя коллега просит на таджикском остановиться на пару минут, чтобы нарезать для дома букет. Забыла как это растение называется, что-то вроде с петухом связано. Шофёр молча, вроде и не слышит, едет дальше. Мы тоже грустно молчим. Больше эти растения на глаза не попадаются. Неожиданно он спрашивает: «А что, в Душанбе цветов нет?»
«Есть- говорю – но другие, не горные». И где-то внизу, на подъезде к городу, мы видим поляну ярких маков. Он остановил машину и сказал мрачно: «Собирайте». Мы поблагодарили за любезность, но сказали, что эти цветы не донесём до дому.
Он по-моему так ничего и не понял. И очень удивился.

В 81-м мы жили в доме, который знаком многим берлинцам и гостям столицы, и в первую очередь тем, кто на колёсах. Особенность дома в том, что он пронизывается автобаном насквозь по длине дома – все 630 метров, на уровне второго- третьего этажей.
Поднимаясь, однажды, к себе на седьмой этаж, познакомилась в лифте с женщиной моих лет, которая жила на десятом.
Наше знакомство почти мгновенно и на два десятилетия обернулось дружбой, до её недавней кончины. Звали её Маргот Киппенбергер. О честной, безумной и дикой судьбе её семьи я писала и выставляла в ЖЖ..
А сейчас мне просто захотелось «нарисовать» петельки переплетения в нашей жизни людских судеб. ( читать дальше )

Этот красивый лоскут - кусочек крепдешиновой ткани. За пару недель до отъезда навсегда из Душанбе я заметила эту ткань в витрине ателье. Она так отличалась рисунком от обычных восточных мотивов, что я тут же заказала себе платье. Потому что рисунок сразу лёг на сердце. И вот в Берлине (западном) в начале восьмидесятых я услышала по дедеэровской радиопрограмме передачу об ивановских мастерах - ткачах и художниках по ткани. И в частности, называлась одна художница, которая, закончив образование в Иваново, уехала в Душанбе. Там она очень преуспела, работая на текстильном комбинате, выпускавшем замечательные крепдешиновые и атласные ткани. Сказали, что она использовала в рисунках орнаменты балок и резных деревянных панелей в поздних мечетях. Я ахнула: ведь точно! Мало того - ей удалось показать лёгкими штрихами фактуру дерева.
А носила я его мало: во-первых, коротковато по западной тогдашней моде и слишком яркое - не Восток.

Читаю-листаю я в эти дни книгу В. Аксёнова, а в ней, кроме воспоминаний, несколько статей середины девяностых о политике, обществе, идеологии.
И вот навеяли мне статьи... Господи, да с отъезда в эмиграцию почти тридцать лет как ураганом унесло, а память о людях, событиях предотъездных жива. И люди-то все в общем разные, но воздух, которым дышали (с отдельными нюансами), один на всех.

Затеяли мы жизненную перестройку в 79-ом, через восемь месяцев получили разрешение. Отдел Охраны памятников в Мин. Культуры, где я работала, был несколько, как я уже писала, на отшибе в связи с отдалённостью тематик других отделов от наших. Они двигали в массы театрально-музыкальное искусство и библиотечную культуру. Я это к тому, что наше общение обычно ограничивалось вежливым приветствием. ( читать дальше )

О парапсихологии, к которой я неравнодушна. ( читать дальше )

Мнение Макиавелли.

...«Правитель должен заботиться о том, чтобы никогда у него не вырвалось хоть единое слово, не проникнутое указанными добродетелями. Глядя на него, слушая его, люди должны думать, что он так и дышит добротой, искренностью, гуманностью, честью, особенно же религией – это важнее другого. Ибо все видят, чем ты кажешься, - и лишь немногие понимают, кто ты такой на самом деле, да и эти немногие не смеют восстать против мнения большинства. К тому же в действиях правителей важен только результат. Вульгарную массу всегда обольщает видимость и дело, а вульгарная масса это и есть мир. Не должен умный правитель исполнять свои обещания, если исполнение ему вредно и если больше не существуют условия, при которых он эти обещания дал. Этот мой совет был бы без сомнения дурён, если б люди были хороши, но так как они дурны и так как сами они, конечно, не исполнили бы своих обещаний, то почему ты был бы обязан держать твоё? К тому же разве правитель не найдёт всегда доводов, чтобы разукрасить неисполнение своих обещаний?...»

Под охраной состояли так же памятники истории: стелы, монументы, скульптурные изображения героев войны и труда. Их оберегали и без нас, т.к. ухоженность памятников говорила о степени патриотизма и любви к родине властного начальства.
Патриотизм этот часто оказывался формальным, бездумным, для галочки. Еду я в конце семидесятых по соседнему с Душанбе Ленинскому району. С начальником отдела культуры. С обеих сторон скучные холмы и пригорки, кишлаков вблизи нет. И вдруг вижу: на насыпном небольшом холмике на столбе укреплён портрет Брежнева примерно 3 х 2 м. Сам холмик обсажен цветочками и окружён забором, чтобы козы не соблазнились, как мне было объяснено. Возможно, что за этот могильный холм начальник культуры получил одобрение свыше. Очень удивился моему неодобрению. Тем не менее «памятник» убрали. А он вносил некоторое оживление!

весь текст здесь

Немножко об Охране таджикских памятников.

Осенью 1964 года наша семья переехала из Москвы в Душанбе. В Политехническом институте в тот год открыли факультет архитектуры, и Серёжа там начал преподавать Всеобщую историю архитектуры и введение в проектирование.
Позади квартиро-обменные хлопоты, оформление сыновей в школу и детсад. За большую московскую комнату в коммуналке на Садово-Спасской мы получили четырёхкомнатную квартиру в старом (1937 года постройки) доме, по тому времени элитном, но с печным отоплением. Элитный – потому как стены сложены из «рваного» камня толщиной полметра, что для жаркого климата спасение, и высокие потолки под три с половиной метра. Через год дом был осчастливлен паровым отоплением, а пока приходилось вспоминать воркутинскую практику. Обставили квартиру частично привезённой из Москвы старой (20-х годов) мебелью, кое-что прикупили на месте.
Постоянной работы у меня не было, но несколько раз я ездила с археологами в экспедиции, пару месяцев оформляла открывающуюся ВДНХ, работала в Госплане республики.
В Душанбе уже существовало Добровольное общество охраны памятников, и мы знали, что предпологается открытие при Министерстве Культуры Отдела по охране памятников культуры. ( читать дальше )

Две недели назад я написала в ЖЖ небольшой рассказ о Рут Метте, которая была почти членом нашей семьи. Неделю назад она скончалась. Несчастная одинокая Рут. Собачка Кира отдана в хорошие руки. Я ей передала приветы, которые получила в ответ на рассказ. Она благодарила, а через несколько часов, переварив эту реакцию, по телефону сквозь плач спросила написала ли я о том, что немцы сделали с русской землей. Я ответила.
Сегодня приехала из Дюссельдорфа внучка с другом. В полиции им выдали ключ от квартиры. Завещание не нашли. Вот и все.

Мой муж познакомился с фрау Метте в конце восьмидесятых во время собачьей прогулки. Серёжа прогуливал нашу китайскую (съедобную по описанию) чау-чавоньку Дунечку, она – бигель Галю, любимую англичанами охотничью породу. На следующий день он взял с собой на прогулку книгу о русском фарфоре. Я удивилась, а Серёжа объяснил, что разговорился с одной дамой с собачкой, которая интересуется фарфором, Россией и многим другим, но, к сожалению, не говорит по-нашему. Каждый раз он брал с собой какие-то другие книги. ( читать дальше )

В 1948-м году мы с мамой после гибели папы уехали навсегда из Печоры и поселились у Цили на Чистых прудах. И вот, наконец, с нами Боря.
Ему 24 года. Началась незнакомая «гражданская» жизнь. И заботы: найти работу, закончить школу, поступить в институт. И круг общения, без которого невозможно дышать и думать. Этот круг определился быстро, во всяком случае - его центр. Это был его школьный друг Юлий Даниэль, который вернулся после тяжёлого ранения ещё в сорок четвёртом; успел за эти годы поступить в харьковский университет (литфак), завершить образование в Московском пединституте, жениться. Миша Бурас, пришедший с фронта без одной ноги. И более молодые лирики, историки, физики, не воевавшие, но некоторые уже «посидевшие», как Саша Воронель. Даниэлевский «клуб» был открытым, душевным, бедным (многие приносили с собой элементарные бутерброды) и очень интересным.
Как Боря написал: «Образовался очень дорогой для меня круг общения, в котором я себя чувствовал не столько равноправным членом общества, сколько благодарным зрителем и поклонником их талантов». ( читать дальше )

Официальное завершение войны полк отметил на тогдашней окраине Берлина в Ландсберге. «Надо сказать, что это событие было настолько ожидаемым со дня на день – дело было только за официальным объявлением – что бурной радости, как обычно показывают в кино, не было. Отметили, как положено – выпили и закусили».
А до этого, 3 мая, Боря с несколькими товарищами помчался к взятому накануне Рейхстагу. Все оставшиеся в «живых» куски стен были к тому времени уже более или менее по-русски страстно расписаны, а внутри здания - темнота и завал от разрушенного купола и стен. Свободный кусочек стены внутри здания они нашли и довольно размашисто расписались, но вот...забылось. ( читать дальше )

Время летит с привычной ему скоростью: «сентяп-октяп-тяп-тяп и май». Мой кузен Боря Золотаревский говорил, что так солдаты подбадривали себя, отсчитывая время до демобилизации. Это в послевоенное время.
Так вот о быстротекущей жизни: не успели оглянуться, или успели пару раз, как уже на слуху солидная дата – семидесятилетие НАЧАЛА ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ.
Первое сентября 1939 года, двадцать второе июня 1941 года. А между ними ещё финская. И воспоминания, и разборки, и победители-побеждённые. А по сути – все побеждённые, все пострадавшие.
Достала я из шкафа борину папку с маленьким архивом, который он оставил у меня пару лет назад. Пересмотрела всё, полистала и подумала, что может быть не только мне покажутся трогательными и интересными эти крошечные фотографии, открытки и письма.
Я уже писала о нём коротко в Воспоминаниях. Хочу повторить для тех, кто не читал моих заметок. ( читать дальше )

Три дня в Барселоне.
Мы оставили в нашем уютном мадридском отеле чемоданы, и относительно налегке скоростным поездом (за три часа) оказались в прекрасном городе.
Доехали на автобусе до старого центра и... начали в запутанных лабиринтах узких улиц, зажатых высокими ( в 4-5 эт.) домами, искать пристанище. Вернее, мы оставались на маленькой площади сидеть на чём-нибудь, а бегал по этажам Павел. Устал, конечно. Взяли, что было. Забегаловка, но дороже, чем в Мадриде. ( читать дальше )

В Толедо добрались очень легко – около получаса на скоростном поезде. Он несколько дороже обычного, но очень комфортабельный: с телевизором, устройством для ног (вроде складных скамеечек) и с раздачей конфеток перед приездом. А в обширном туалете такое количество разноцветных кнопок, что теряешь надежду выйти оттуда живой. Надписи только по-испански, вообще, даже в справочных службах страны не столько говорят по-английски, сколько иногда немного понимают. Очень это странно при таком наплыве туристов. Когда я из туалета всё-таки самостоятельно выбралась, к двери подбежал дежурный по поезду, которого я нечаянно вызвала, нажав неправильную кнопку. ( читать и смотреть )

Кончился праздник. Я имею ввиду праздник общения с моим двоюродным и единственным братом Борей и Лилей у нас в Берлине. Они вернулись в Хайфу, домой, к родным и близким. Это тоже их праздник.
А в течение берлинского месяца мы осуществили нагло ( ну, надо же немножко оглядываться на возраст!) задуманное мероприятие – посетили Мадрид, Толедо, Сеговию и Барселону. ( читать дальше )

Почему я попугай!?

Гриша сидел на телефонной трубке, увлечённо перебирал все возможные варианты своего имени: Гриша, Гришуня, Григорий, Гришенька, Гришунчик… и вдруг задумчиво, то ли вопросительно, то ли утвердительно произнёс: почему я попугай!? Ни у кого более его принадлежность к попугаичьему племени сомнения не вызывает, однако всякий, кто проводит в его обществе некоторое время, отдаёт ему должное как интересному собеседнику и пытается вслушиваться в не всегда достаточно чёткую, но чрезвычайно богатую интонациями, вполне эмоциональную и вполне человеческую речь. ( обязательно читать дальше )

Ничего нового... Всем положено уходить... когда-то и куда-то. Тяжело прощаться с родными и друзьями. Уходящие из нашей жизни талантливые актеры, особенно – киноактеры, стали за годы молодости и взросления как бы виртуальными друзьями. Мы помним их в том обличьи и удивляемся их седине сейчас. И как жаль, когда они уходят.
К тому же многие - в недостойной их таланта бедности.
Лет тридцать пять тому назад я прочитала в журнале «Огонек» две заметки о тяжелой судьбе актеров на Западе. Советская журналистка беседовала с Джиной Лолобриджидой в её парижской квартире. Актриса грустно рассказывала как она одинока, как любит готовить, но нет семьи. Как ей надоели актерские бдения в ночных ресторанах. И как она устала от жизни (ей было тогда лет сорок пять?). Журналистка заметила, что она сама накрыла скромный стол. Я думаю, что после этой заметки, актриса получила много предложений руки и сердца от сердобольных русских мужчин.
Вторая заметка была о Жане Габене с фото, где актер стоит в комбинезоне с вилами в руках у забора своей фермы. Журналист с грустью в интонации сообщил, что великий актер теперь всё реже снимается в кино. И поэтому он, чтобы обеспечить свою старость, купил ферму, где разводит быков. И приходится, что видно на фото, часто самому за ними ухаживать. Габен понимал, пишет журналист, что настанет день, когда его перестанут приглашать сниматься, и «тогда он будет выброшен за борт жизни со всеми своими миллионами». Последние слова я запомнила точно, впечатлили.

Аде Берштейн


СКАЧКА В ГОРАХ

Мы снова отступаем по высохшей степи,
Теряя скот и женщин и пленных,взятых прежде.
Бесчестной смерти ужас нам души растопил
И мы уходим в горы с колючками в одежде.( ..... )